Сегодня нам крайне трудно представить себе, что это такое — партийная чистка. В воображении встает нечто карательное, но ведь когда мы говорим, что надо отдать костюм в химчистку, то не имеем в виду ничего плохого, а просто сообщаем о том, что хотелось бы иметь чистый, а точнее, вычищенный костюм.

Так вот, партийные чистки имели своей целью не некое избиение и унижение членов партии, а, с одной стороны, очищение партии от «примазавшихся», а с другой — очищение и самоочищение вполне надежных членов партии.

Когда христианин идет на исповедь, он ведь идет не только за отпущением грехов. Он идет и для того, чтобы очистить себя, признавшись кому-то вне себя — священнику, в тех или иных прегрешениях. Верующий признается в них тайно — и то становится чище. А большевики в ходе чисток занимались самокритикой публично, перед товарищами по партии, и это было — надо ясно отдавать себе в том отчет — действительно мощным средством самовоспитания и самосовершенствования.

Ведь еще Чехов рекомендовал выдавливать из себя раба каждый день — по капле. А в крепком партийном коллективе в ходе чисток люди не то что по капле дрянь из себя выжимали, а целыми ручьями!

Со временем этот образ поведения становился для старых партийцев автоматическим, если они попадали в ситуацию острой критики со стороны. Они не обижались, как это принято сейчас, на критикующих, не озлоблялись, а начинали думать — в чем же я дал промашку? Если, конечно, они были большевиками, партийцами, а не «членами партии».

belanovskyy

Не нужно смешивать христианскую оценку чего-либо и оценку политическую, экономическую и т.д. И тем более не нужно подменять одно другим.

С христианской точки зрения Нерон, к примеру, гонитель христиан. С политической или экономической можно сказать нечто иное. Ошибка однобоких оценок в том, что они жизнь Нерона (Сталина) сводят к гонениям на 100%. Но, экономический расцвет или политические победы не уменьшают вины перед Церковью и не смывают с правителей кровь христиан.

Тут все просто. Если человека интересует церковная точка зрения - она ясна. Если его интересует экономическая точка зрения - пусть спросит экономиста. Дело историка дать факты и тем и другим. А вот какой синтез в своей голове построит конкретный христианин - это дело конкретного христианина.

– Но разве банкир не нарушает библейскую заповедь о запрете ростовщичества?

– Полагаю, что нет. Надо понять смысл заповеди. Да, она запрещает давать деньги под проценты. Но – кому? Точнее – кто именно в те времена просил о таком займе? Если крестьянин приходит к богачу и просит одолжить ему мешок зерна для посева при условии, что осенью вернет два мешка, то ясно, что просит он не от хорошей жизни. Значит, ростовщик наживается на беде другого человека. И это подло.

Но сегодня банки дают кредиты не тем, кто голодает. Сегодня они помогают покупать "бутерброды с маслом" или даже с икрой (потребительские кредиты на приобретение телевизоров и холодильников). Еще больше банки зарабатывают на бизнес–кредитах. Но если человек просит одолжить ему миллион для строительства бензозаправки, то из этого не следует, что этот человек оказался в страшной беде. В этом случае банк выступает в роли его партнера в бизнесе и просто разделяет с ним и финансовые риски и будущую прибыль.

Так что у христиан сегодня нет основания осуждать банкиров за их профессиональную деятельность. Христианский запрет на профессии сегодня стоит обратить не к банкирам, а к держателям ломбардов. Вот это и есть наследники былых ростовщиков. Они превращают чужие слезы в свои деньги. В ломбард люди несут вещи действительно лишь от нужды, в крайнем случае.

mankubus

Тест первый: назови десять своих достижений, которыми ты гордишься. Любых. Достижений, которые будут признаны как достижения хотя бы сотней других людей не из твоего круга общения. За которые тебе выскажут респекты абсолютно незнакомые тебе люди. Если таких нет. Что мешает тебе их иметь? Много важных дел? Каких?

Тест второй. Перечисли свои желания, которые ты имеешь. Потом вспомни, как давно ты их имеешь. Если все они у тебя есть больше года и ты ничего не сделал, чтобы уже это иметь – поздравляю.

Тест третий. Сколько раз за свою жизнь ты слышал, читал или видел человека, который что-то хорошо делает? Ну всяко больше сотни раз. Сколько раз ты говорил себе «а, херня какая-то», и возвращался к своей привычной жизни, даже не думая попробовать сделать так же? Серая говнистая масса называет говном выдающиеся достижения, иначе придется это достигать.

Тест четвертый. Сравни, сколько раз ты озвучивал людям или себе обещания типа «с понедельника я буду делать то», или «я напишу книгу», или «Надо бы заняться тем»? И сколько раз делал? Сравни соотношение сигнал-шум. И если хотя бы половина твоих обещаний не выполнена – ты трепло обыкновенное.

Тест пятый. Что ты сделал за последние два года для своего профессионального, личного и духовного совершенствования? Ничего? Это позиция говна – лежу, воняю, никого не трогаю. Зато меня никто не трогает, это создает иллюзию спокойствия.

huyax

ab_pokoj

У Внеземных Цивилизаций сжалась клоака, и они взялись за дело. Планету подвергли гипнозу. Все серьезные вопросы вдруг оказались изгнаны из мирового мейнстрима. Каждой реальной проблеме Человечества подобрали идиотского третьестепенного двойника и стали его раскручивать, как Билана.

Неравенство росло -- но "борьба за равенство" стала означать борьбу загорелых геев за загс. Индейцев и африканцев продолжали грабить в их тропических лесах -- но прогрессисты теперь впрягались только за леса. От социальной чумы -- туберкулёза -- продолжили загибаться миллионы, но Чумой Века объявили дискотечную болезнь СПИД. Величайшим певцом современности стал танцор Майкл Джексон, летающий над сценою и живущий на питерпэновской даче Neverland.
Где-то ученые продолжали воевать с саранчою за урожай. Где-то бомбили города. В реальности продолжалась все та же потная и кровавая история, но ее тупо перестали замечать.

Чтобы Человечество случайно не освободилось от гипноза, враги создали фальшивый идеал Свободного Человека. Им стал мелкий клерк, таящий в себе пластичного короля вечеринок. Его главной добродетелью было признано умение оттягиваться в пятницу и не отсвечивать во все прочие дни. Так были выведены козлопэны, быстро освоившие сальсу, румбу и капоэйру, читающие мудрые книги Коэльо -- не знающие точно, с кем сейчас воюет их страна и что такое прибавочная стоимость.

lesnoy

В прежние времена человеческая жизнь не была ценностью. Так было только потому, что так хотели сами люди. Ведь смерть прежде была ближе к человеку, он чаще видел её, он лучше понимал, что она такое и что за ней стоит. Именно поэтому люди не особенно ценили свои и чужие жизни – что такое несколько десятков лет в сравнении с вечностью?

Теперь тема смерти это почти табу. О ней не принято говорить. Люди стали делать вид, что если смерть и есть где-то, то далеко – тем более от них самих; и живут люди так же – не имея в виду того, что смерть с ними непременно когда-то случится. Это называется гуманизм, или учение, как ценить свою жизнь, а не душу.

Интересно, что когда людям, верящим в гуманизм, приходится слышать о чём-то, что противоречит их вере, они просто превратно перетолковывают неприятное.

Когда они слышат «возлюби ближнего», они превращают любовь в безусловную милость к кому бы то ни было. Тогда как любовь – это искреннее, до самоотречения, желание блага ближнему. А благо для человека это не всегда милость к нему.

Когда они слышат «не противься злому», они способны дойти до перевирания этих слов в «непротивление злу насилием». Тогда как эти слова означают: месть – не единственный выход, умей простить.

Когда им приходится слышать новозаветные слова о том, как человеку надлежит делать суждения, их, кажется, одолевает временная глухота или же они вдруг заболевают странною болезнью, какою-то выборочною потерею памяти, потому что в итоге изо всех этих слов они знают только о двух: «Не суди».

Предательство людей, страны или идеалов, паразитирование, а не честный труд, нравственная деградация, извращения, вроде однополых совокуплений или совокуплений с детьми, прелюбодеяние – нечистота всех этих, казалось бы, очевидных в восприятии каждого нормального человека вещей ставится под сомнение этими вырванными из контекста двумя словами Христа: «Как можно осуждать что бы то ни было – ведь сам Христос запретил нам судить!» – эту нелепость мы слышим в современном мире едва ли не на каждом шагу, не правда ли?

Учение Христа – здравое и простое, и оно полностью, слово в слово, повторяет то, что говорит каждому из людей его совесть:
Ты живёшь ради того, чтобы сделать выбор между светом и тьмой, добром и злом; так сделай же правильный выбор.

А как человеку сделать выбор в пользу добра, не сделав решительного суждения о сути явлений, с которыми он встречается в продолжение собственной жизни?

О чём же тогда говорил Христос? – Он говорил о том, о чём ясно написано в Новом Завете:

1 Не судите, да не судимы будете,
2 ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.
3 И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?
4 Или как скажешь брату твоему: «дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно?
5 Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего.

Эти слова сводятся к единственному: не будь лицемером; если ты сам виноват в чём-то, подумай, как ты выглядишь, если за это же упрекаешь другого – в этом случае ты поступаешь несправедливо...

Эта метаморфоза, случившаяся с людьми, заболевшими гуманизмом, вполне объяснима: чтобы выбирать то, что нужно для нашей души, а не для краткого удобства временной жизни, необходимы сила и воля. Ведь за душу нужно сражаться и терпеть беды и лишения, а это больно и горько, тогда как комфорт временной жизни обещает безболезненное и доставляющее удовольствие существование в течение некоторого количества земных лет. Сильным быть всегда трудно, проще лелеять веру в свою немощность и находить оправдания собственному безволию.

Мир, в котором торжествует гуманизм – это мир испугавшихся сражаться за вечность, за Божественный мир, как последнюю и истинную обитель собственных же душ.
Это очень печально, но туда, откуда уходит вечность, прийти могут только обман, низость и тлен. Ничего третьего не существует.

Уже вечер субботы, а мы с Дженин так и не решили, куда пойти завтра. Это было нечто из разряда ранее для меня неизвестного, но обычного для нашей культуры: разговор в стиле «В какую церковь ты бы хотела сходить?» «Не знаю, а в какую хочешь ты?».

В Интернете я нашел сайт храма святого Антония Великого. Это православная церковь, наполненная великолепными образцами византийского искусства. На ней мы и остановились.

Шелби и Лиллиан решили пойти с нами. Дорогой я предупредил, что их ждет нечто совершенно особенное, отличное от того, к чему они привыкли. «Их богослужение на протяжении более тысячи лет остается практически неизменным», - сообщил я девочкам.

Оказалось, что это было еще слишком мягко сказано. Святой Антоний Великий – это не просто старая школа со стилосами и глиняными табличками для письма…

Мы пришли за 10 минут до начала богослужения, но храм был уже полон людей, которые зажигали и ставили свечки и молились. У входа нас встретила женщина. Я ей сказал: «Мы не знаем, как себя здесь вести». Она вручила мне книжку с текстом Литургии и пригласила пройти внутрь.

Скамейки? Зачем нам какие-то еще скамейки! Сидеть во время службы – это ж дремучее средневековье.

Величественные иконы в византийском стиле, выполненные на заказ известным художником из Болгарии. Священники в полном облачении, с кадилами в руках (такие раскачивающиеся штуковины, в которых дымится ладан). Продолжительное, сложное чтение и пение, которому нет конца и края. И каждая строчка наполнена сложными, богословскими понятиями. Чувство такое, словно необработанные ломти богословия отламываются от древнего вероучения и пригоршнями бросаются в толпу прихожан. В довершение всего - чтоб нам уж точно жизнь мёдом не казалась - все читалось монотонным голосом.

Я узнавал слова и выражения, которых не слышал со времен окончания семинарии. «Богородица», «Рожденный не Сотворенный», «Херувимы и Серафимы», «возношения и всесожигаемая»…

Чем-то напоминало образы из детского кошмара. Мантии, пугающие изображения, курящийся ладан, потайные двери в иконостасе, которые время от времени открываются и выпускают маленьких мальчиков в облачениях и с золотыми подсвечниками в руках. Псалмы и пение, исходящее от небольшого хора и разливающееся под сводами храма так, что в дальнем конце помещения, где никто не поет, отдается каждое слово. Акустика там сногсшибательная. Кто бы ни говорил, звуки его голоса были слышны повсюду.

Вокруг столько всего происходило, что я не поспевал следить, было сложно сконцентрироваться.

Первой сдалась Лиллиан. Полтора часа стояния на ногах доконали ее. Дженин провела ее к скамейке у боковой стены. Лиллиан в изнеможении привалилась к плечу Дженин и уставилась на меня ошеломленным взглядом обманутого ребенка, словно говоря: «Как ты мог привести нас в это дикое место?».

Шелби старалась держаться. Мы следили за службой по 40-страничной книжке по Литургии, которая, как оказалось, содержала только аббревиатурный ее текст. Я сбивался раз 10. 50 минут спустя Шелби наклонилась ко мне и спросила, сколько еще продлится богослужение. Я старался держаться, боясь, как бы меня не подвели мои колени, так как бедра уже онемели. Я показал ей книгу – мы были на 15-й странице – и пролистал оставшиеся 25 страниц, демонстрируя, сколько нам еще осталось. У нее просто отвисла челюсть. «Ты серьезно?». «Ага. А еще, мне кажется, должна быть проповедь». «Они еще не произносили проповедь?! Что же тогда делал тот человек, который всё говорил о…ну, всё говорил?». «Я не знаю», - ответил я.

«Мне нужно в туалет», - сказала она.

Осмотрев все вокруг, я заметил незапертую дверь за храмом - вон и он.

Я продержался всю службу - час и 50 минут - ни разу не присев, однако спина ныла ужасно. Шелби вернулась ближе к концу. Когда подошло время Причастия, я предложил к нему не приступать, поскольку мы совершенно не знали никаких правил, с ним связанных. Так что мы почтительно остались стоять позади. Одна женщина заметила это, поднесла кусочки хлеба и, поклонившись, отдала их нам. Я был тронут этим жестом участия к новичкам, которые, очевидно для всех, очень старались вникнуть в происходящее.

Ладно, я даже немного плакал. Ну и что? Бьюсь об заклад, у вас бы тоже ком в горле стоял. После окончания службы к нам подошла одна женщина. Она сказала: «Я заметила, что девочкам было тяжело стоять». «Да, - сказал я. – Это богослужение не для слабаков». Она рассмеялась и ответила: «Верно», без тени смущения или извинительного тона.